После того как основной спор был проигран нашим оппонентом практически «вчистую», последовала ожидаемая попытка компенсировать потери через взыскание судебных расходов. Однако вместо разумного подхода была выбрана агрессивная стратегия: к взысканию заявили более 1 млн рублей, а часть требований дополнительно «упаковали» в конструкцию уступки права требования в пользу собственного представителя .
С первого взгляда схема выглядела формально допустимой: право на взыскание судебных расходов действительно может быть уступлено. Но при детальном анализе стало очевидно, что в конкретной ситуации такая конструкция не просто спорна — она юридически несостоятельна.
Ключевой момент заключался в том, что на дату заключения договора уступки доверитель находился в процедуре наблюдения в рамках дела о банкротстве. Это радикально меняет правила игры. В силу п. 2 ст. 64 Федерального закона № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» должник в процедуре наблюдения существенно ограничен в распоряжении своим имуществом. Любые сделки, связанные с уступкой прав требований, допускаются исключительно с письменного согласия временного управляющего.
В рассматриваемом случае такого согласия не было — и это стало отправной точкой для всей правовой конструкции защиты.
Мы выстроили позицию на том, что уступка права требования судебных расходов — это не «техническая операция», а полноценная сделка по распоряжению имущественным правом. Более того, в условиях банкротства такая уступка напрямую влияет на конкурсную массу и может нарушать очередность удовлетворения требований кредиторов. Именно поэтому законодатель вводит жесткий контроль через фигуру временного управляющего.
Отсутствие согласия управляющего означает, что сделка совершена с нарушением прямого законодательного запрета. В силу ст. 174.1 ГК РФ такая сделка является ничтожной в соответствующей части, то есть не порождает правовых последствий независимо от признания ее судом. Этот акцент позволил нам перевести спор из плоскости «допустима ли уступка в принципе» в плоскость «данная конкретная уступка юридически не существует».
Дополнительно мы обратили внимание суда на важный нюанс: право на возмещение судебных расходов носит производный характер и окончательно формируется только после оценки судом их разумности и фактического объема. Попытка «переуступить» заведомо спорное и не подтвержденное в полном объеме требование усиливает сомнения в добросовестности конструкции.
Параллельно была выстроена линия защиты против самой суммы расходов. Мы показали, что в акт включены технические и сопутствующие действия, которые по своей природе уже входят в услугу представительства и не подлежат отдельной оплате. Также были исключены работы досудебного характера и продемонстрирована несоразмерность заявленной суммы рыночным ставкам, что прямо соответствует подходу, закрепленному в ч. 2 ст. 110 АПК РФ и разъяснениях Пленума Верховного Суда РФ.
В результате суд занял взвешенную позицию. Он признал расходы подлежащими взысканию лишь в разумных пределах и снизил их более чем в три раза — до 298 140 рублей .
Не менее важно, что требования, основанные на договоре уступки, были отклонены полностью. Суд указал на отсутствие оснований для процессуального правопреемства по ст. 48 АПК РФ, фактически согласившись с доводами о недействительности самой сделки и невозможности взыскания расходов в пользу представителя .
В итоге попытка превратить судебные расходы в инструмент дополнительного заработка через цессию не только не сработала, но и привела к потере значительной части заявленной суммы.
Этот кейс хорошо показывает: даже формально допустимые юридические конструкции перестают работать, если игнорируются ограничения, связанные с банкротством, и базовые принципы разумности судебных расходов.